Есть города-парадоксы. Санкт-Петербург — город вертикалей, где небо всегда низкое, а вода пронизывает воздух холодом и тоской. Ессентуки — город горизонталей, где солнце буквально въедается в кожу, а жизнь течёт медленно, по-курортному, с ароматом минеральной воды и южной неги. И вот эти две вселенные столкнулись. Сумрачный и загадочный Петербург пришёл в солнечные Ессентуки — и это событие приобрело почти мистическое значение.

Почему? Потому что контраст рождает смысл. Когда мрак настигает тебя в темноте — это естественно. Но когда мрак вторгается в царство света, ты начинаешь ощущать его физически. Именно этот эффект использует спектакль «Гоголь. Зарисовки» режиссёра Екатерины Стукановой, поставленный силами местного театра-студии «Актёр» и показанный на фестивале "Хрустальный ИсточникЪ" в Ессентуках. Юные актёры, выросшие под южным небом, взялись проживать петербургский кошмар, и в этом есть особая, почти дерзкая философия: зло не имеет географии, оно носит универсальный характер.

С самого начала зритель погружается в мрачный Петербург, однако разбавленный современным танцем. Но эта прелюдия — только расслабляющее начало. Режиссёр словно говорит нам: «Не бойтесь, это просто танец, это красиво». Но за этой эстетикой скрывается ловушка. Танец в данном контексте — это иллюзия гармонии, та самая ложь, которую мы говорим себе каждый день, полагая, что контролируем свою жизнь. Но контроль — это главная иллюзия человека. И Гоголь знал это лучше других.

Спектакль состоит из трёх частей, где используются рассказы «Нос», «Шинель» и «Записки сумасшедшего», которые разбавляет «Невский проспект». Четыре текста, четыре попытки человека договориться с реальностью — и четыре поражения. Гоголь не даёт нам надежды. Он даёт нам диагноз. И этот диагноз поставлен не Петербургу XIX века, а человечеству вообще.

Над всеми персонажами в данном спектакле властвует Чёрт, или Демон, или Мефистофель. Как хотите. Но будем всё же полагаться на творчество Гоголя, в котором одним из персонажей нечистой силы являлся Чёрт. Однако здесь важно понять: этот Чёрт — не рогатое существо из народных сказок. Он — онтологический принцип. Он — та самая ирония бытия, которая делает наши попытки быть значительными смешными, а наши попытки быть счастливыми — трагическими.

Именно он повелевает душами людей, заставляя совершать непонятные поступки. Он влияет на коллежского асессора Ковалёва. Он, словно бы в издёвку, даёт Акакию Акакиевичу сшить шинель, чтобы бандиты отобрали её у него на тёмной питерской улице. Он окружает Поприщина своими демонами и упрятывает его в психушку. И это блестящая работа актёра, сыгравшего эту роль и, практически, не произнёсшего ни слова.

В этом молчании — вся суть. Демон не говорит, потому что ему нечего доказывать. Он управляет миром не словом, а волей. Его присутствие на сцене — это постоянное напоминание о том, что свобода человека — это всего лишь разрешённая степень несвободы. Мы выбираем, но наш выбор уже предопределён. Мы хотим, но наши желания — это программирование.

И это ли не главная философская загадка? Если наши страдания смешны демону, то что тогда остаётся нам? Только одно — жить их до конца.

Интересную работу показала актриса, которая играла Ковалёва в «Носе». Прекрасное попадание в образ, где удивление о том, что Нос занял государственную должность, сменяется слезами сожаления, что невозможно приделать Нос обратно.

Здесь вскрывается глубочайший философский слой. Ковалёв не страдает от потери носа — он страдает от потери себя. Его нос стал самостоятельной личностью, и эта личность оказалась успешнее его самого. Социальный статус, карьера, чин — всё это оказывается важнее человеческой целостности. Гоголь в этом рассказе совершает гениальный подмен: вещь, часть тела, становится человеком, а человек — всего лишь вместилищем для этой части.

Ковалёв плачет, потому что осознаёт: он не хозяин своей жизни. Он — лишь контейнер. И актриса передаёт это с почти физической болью. Её слёзы — это слёзы одиночества среди собственного «я».

Акакия Акакиевича играют сразу две актрисы. И, казалось бы, что второе «Я» должно помочь ему выжить. Но второе «Я» оказывается таким же, как и первое. А следовательно, Акакий Акакиевич был обречён, не имея в своём характере антагониста.

Вот здесь кроется, пожалуй, самый мрачный философский вывод всей постановки. Человек, у которого внутри нет конфликта, — не человек. Внутренний антагонизм — это двигатель эволюции, источник сопротивления внешнему миру. Когда внутри тебя два голоса, ты можешь выбирать. Когда внутри тебя эхо — ты мёртв. Акакий Акакиевич не имел голоса, у него была только тень голоса. Его второе «Я» не предлагало ему бунта, не шептало о мести, не звало к свободе. Оно просто повторяло его безвольность. И потому его судьба была решена ещё до того, как он заказал ту самую шинель.

Совершенно потрясающую работу показала актриса, которая играла роль Поприщина из «Записок сумасшедшего». Это был монолог, в котором второстепенные персонажи в виде демонов могли бы и не появляться. Мы видим полный распад разума на каком-то остро натянутом нерве, который вот-вот оборвётся. Девушка играет свою роль просто на грани психики. И от этого безумие Поприщина становится всепоглощающим.

В этой части спектакля зритель перестаёт быть наблюдателем. Он становится соучастником. Потому что безумие Поприщина — это не патология. Это логическое завершение попытки быть собой в мире, где себя не существует. Когда все вокруг играют роли, а ты пытаешься быть настоящим — ты неизбежно сходишь с ума. Вопрос лишь в том, что считать безумием.

Мы смеёмся над тем, что Поприщин думает, будто он король Испании. Но мы не смеёмся над тем, что Ковалёв думает, будто его нос может управлять людьми. А разве это не одно и то же? Разве абсурд не абсолютен? Гоголь гениально показывает, что грань между социальной нормой и клиническим безумием определяется только властью. Если твоя галлюцинация признана законом — ты чиновник. Если нет — ты пациент.

И актриса проживает эту тонкую грань с такой аутентичностью, что зал замирает. Её голос, её пластика, её глаза — всё это говорит нам одну вещь: безумным становится не тот, кто видит то, чего нет, а тот, кто видит то, что все стараются не замечать. Поприщин вскрыл абсурд мира, и мир наказал его изоляцией

Зрители встретили работу Театра-студии «Актёр» криками «Браво!» и овацией. Это был потрясающий психологический спектакль, где юные актёры показали высочайший уровень.

Но овация, прозвучавшая в ессентукском зале, была адресована не только мастерству перевоплощения. Она была адресована смелости быть честными. В мире, где мы прячемся за масками, где нос может стать начальником, где шинель ценнее жизни, где здравомыслие заменяется социальным конформизмом, театр напомнил нам главное:

Мы одиноки. Мы смешны. Мы смертны. И только приняв это, мы становимся свободными.

Санкт-Петербург ушёл из Ессентуков, оставив после себя не просто впечатление, а утверждение, которое Гоголь написал почти двести лет назад:

«...сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде»

И когда вы выходите на залитую солнцем улицу курортного города, когда вы вдыхаете тёплый воздух Кавказа, этот утверждение звучит внутри вас. Потому что, как показывает «Гоголь. Зарисовки», тьма не там, где нет света. Тьма — там, где нет правды. А правда в этом спектакле была.

Всё остальное — только игра.

Фото: Михаил Брацило / Москультура