В «Театре в Хамовниках» произошли «Маленькие трагедии». И речь совсем не о бессмертном тексте Александра Сергеевича. Скорее, о тех трагедиях, которые режиссёр Владимир Мирзоев учинил прямо на сцене, вооружившись благими намерениями и желанием поэкспериментировать. Премьеру представил «Плэйхаус Студио» — пространство, которое позиционирует себя как территория «живого искусства, диалога и эксперимента». Вот только диалог, судя по всему, не задался. Пушкин молчит, зритель в недоумении, а режиссёр просто разводит руками.

Ещё в фойе вас встречает первый удар. Программка. Но не простая, а с подробным либретто. Здесь расписана каждая сцена. Создатели словно боятся, что без шпаргалки зритель не справится. Но позвольте, мы не в опере и не в балете, где без титров действительно не обойтись. Здесь — Пушкин. И тут же, в программке, начинаются странные реверансы в сторону зрителя: нам объясняют, что слово «жид» — не бранное, а всего лишь обозначение иудея. «Не шейте нам ксенофобию», — зачем-то заранее просят авторы.

Возникает резонный вопрос: господа, а кто вам её шьёт? Кто из зрителей последние 200 лет шил Пушкину ксенофобию? Это не доверие к аудитории, это попытка прикрыть собственные комплексы мнимой толерантностью. Когда театр начинает учить зрителя, как ему думать, это выглядит как плохой тон.

Но главные трагедии ждали впереди. Мирзоев не просто переосмысливает классику — он её перекраивает. Иван в «Скупом рыцаре» стал конём. Буквально. Зачем? «Я так вижу» — видимо, единственно возможный ответ, ведь ни логики, ни аллегории, которую можно было бы прочесть, на сцене не обнаруживается.

Кульминацией режиссёрской смелости стало отсутствие финала «Скупого рыцаря». На прямой вопрос прессы, куда делся пушкинский текст, Мирзоев с видом умудрённого мастера ответил: «Вам очень нравится эта сцена? А мне кажется она довольно прямолинейна. Как-будто надо было закончить эту вещь и закончили таким вот открытым конфликтом. Мне показалось это как-то очень мелодраматично. И, в каком-то смысле, плохо».

Знаете, есть такая профессия — режиссёр. И есть такая — гений русской литературы. Говорить Пушкину, что он «не очень» закончил своё произведение, — это не смелость. Это, простите, дурновкусие.

В этом море пластических этюдов и бесконечных изгибов тела есть островок спасения — Владимир Ерёмин в роли Барона. Это тот случай, когда талант пробивает бетон режиссёрского произвола. Его Барон не кричит, не заламывает руки, не трясётся над сундуком в истерике. Это тихий, хитрый, страшный в своём спокойствии человек. Он играет глазами. Он играет паузами. Ерёмин — единственный, кто в этом спектакле дышит в ритме Пушкина, а не в ритме хореографии.

Владимир Ерёмин

Увы, остальные этой роскоши лишены. Моцарт — абсолютно бледное пятно. Бесхарактерный, никакой. Рядом с ним и Сальери смотрится неубедительно. А Дон Гуан и вовсе превратился в подростка с гормонами, забыв, что он — роковой герой, любовник, «вечный муж». Тогда, когда Анна игрива и коварна, её партнёр напоминает школьника на выпускном, баланс рушится.

Особый сюрреализм происходящему добавляет «чёрный человек». Тот самый, что является к Моцарту. В этой роли зритель с удивлением узнаёт... Коня Ивана из «Скупого рыцаря». Тот же грим, тот же костюм. Случайность? Или режиссёрский намёк на круговорот масок в природе? Зритель теряется, не понимая, то ли перед ним замысел, то ли банальная экономия на актёрах.

Мирзоев щедро разбавляет «Маленькие трагедии» вставками из «Сцены из Фауста» и «Поэта и Черни». Это красиво, это претенциозно, но расплата жестока: из спектакля почти полностью выпадает «Пир во время чумы». От великого произведения остаётся лишь песнь Мери. Чума отменяется, пир не состоится.

На пресс-конференции после спектакля режиссёр сказал фразу: «Очень сложно объяснить почему итог именно таков. Ну вот так. Мы отправились в плавание и приплыли к этому берегу». И это, пожалуй, самое честное признание вечера.

Вот только зритель — не член экипажа. Зритель — пассажир, который купил билет, надеясь увидеть Пушкина. А вместо этого его заставили читать лекцию о ксенофобии в программке, созерцать бесконечную пластику ради пластики и думать, почему же даже режиссёр не может объяснить, почему итог таков.

Эксперимент — прекрасное слово. Но эксперимент ради эксперимента, не обременённый смыслом, — это пустота. «Пространство диалога» не может существовать там, где говорит только режиссёр, да и тот не знает, зачем он это говорит.

Остаётся один сухой остаток: скамейки, заменяющие декорации, конь вместо Ивана и господин Ерёмин, который честно отыгрывает классику вопреки, а не благодаря.

И да, читать либретто всё-таки стоило. Может быть, там было написано, зачем мы сюда пришли?

Фото: Михаил Брацило / Москультура