В шесть лет – первое выступление. В шестнадцать – собственный биг-бэнд. Потом оркестры, аранжировки, дирижирование, большие проекты. Но сегодня Юрий Ковешников выходит в сольную историю не как человек, решивший «попробовать себя» в новой роли, а как музыкант, который долго собирал себя из разных ролей в одну. Мы поговорили о том, почему ему тесно в рамках одной роли, зачем джазмену медийность, как завоёвывать доверие в профессии, где возраст часто работает против тебя, и почему современная музыка вызывает у него больше споров, чем восторга.

– У многих артистов есть точка входа в профессию. У вас будто её нет.

- Да, потому что я музыку не выбирал как профессию. Я в ней рос. Впервые вышел на сцену в шесть лет, занимался вокалом с детства, играл в мюзиклах, потом был тромбон, джаз, оркестры. У меня не было момента «решил стать музыкантом». Это всегда было естественной средой, воздухом для меня.

– Собственный джазовый оркестр в 16 – дерзко. Расскажите об этом подробнее?

- Наверное, дерзко, да. Но мне всегда было важно не только участвовать, но и создавать.

Помню, один мой одногруппник-пианист как-то сказал про биг-бэнд: «Да что там собирать – всего 18 человек». Сказал почти шутя. А меня эта фраза зацепила. Я подумал: а действительно, почему нет?

Плюс у меня есть принцип: если критикуешь, предлагай. Я часто слышал, как должна звучать музыка, как можно сделать иначе, и в какой-то момент решил это не обсуждать, а реализовать самому.

Так появился Cool Groove Big Band. Сначала как идея, почти вызов самому себе, а потом как настоящий большой проект.

– Вы довольно рано начали не только играть, но и мыслить как руководитель, композитор, дирижёр. Как этот путь складывался дальше?

- Постепенно всё наслаивалось одно на другое.

Была музыкальная школа, потом училище, потом Гнесинка. Параллельно я писал аранжировки с подросткового возраста, собирал составы, играл, руководил оркестром.

Потом появились серьёзные проекты. Для калифорнийского лейбла я писал джазовую музыку для биг-бэнда. Для меня как композитора это была буквально работа мечты. Был проект «Малышарики. Полный джаз», где я делал аранжировки и музыкальное продюсирование. Есть Кабаре Ляли Бежецкой, для которого я пишу большие сценические программы. Есть авторские циклы для собственного оркестра. И сейчас весь этот опыт привел меня к реализации своего сольного проекта.

– Вы моложе многих дирижёров. Сталкивались с недоверием? 

- Конечно, особенно, когда собираешь оркестр в 16. Многие поначалу воспринимали через возраст, а не через профессионализм. И я даже какое-то время не любил говорить, сколько мне лет.

Потом понял, что это лечится только делом. Когда люди видят, как ты работаешь, как слышишь музыку, как ведёшь коллектив, возраст перестаёт быть аргументом. 

Даже в Одинцовском оркестре сначала был скепсис у старших музыкантов. Но он быстро ушёл.

И мне, наверное, это даже помогло. Я рано научился подтверждать право на место результатом.

«Мне всегда было тесно внутри одной роли»

– При этом вы не ушли только в академическую или джазовую карьеру.

- Потому что мне всегда было тесно внутри одной роли. 

Я занимался дирижированием, аранжировкой, композицией, чтобы самому писать музыку, понимать оркестр изнутри и мыслить масштабно. Это никогда не было конечной точкой — скорее частью пути артиста. 

Если хочешь быть настоящим исполнителем, полезно понимать весь механизм.

И в какой-то момент я понял: да, мне важно идти в медийное пространство как артисту. Я готов к этому этапу. 

– Многие музыканты боятся слова «медийность».

- А я не боюсь. Медийность — это инструмент. В музыке это одна из немногих вещей, которая реально капитализируется. Но вопрос, с чем ты в неё входишь.

Я не иду в публичность ради публичности. Я иду туда с багажом: оркестровым мышлением, живой музыкой, авторским материалом. Мне есть, что сказать.

– Что вас раздражает в современной музыке?

- Банальность и дешевизна. Я старомоден. Люблю живую музыку, а не собранную из сэмплов имитацию жизни. Меня раздражают безголосые артисты, тексты без смысла, ленивые гармонии. 

И особенно  бесит культ самодовольства в части новой поп- и рэп-сцены. Когда вся песня сводится к «посмотрите, какой я великий». Мне это неинтересно. Искусство должно быть о чём-то больше себя.

Мне гораздо ближе сложность и глубина, чем нарочитая примитивность. Даже когда слушаю кого-то вроде Скриптонита, я не понимаю, как это может нравиться.

– А как вы относитесь к выступлениям под фонограмму?

- Я их не приемлю, это обман. Если ты певец – пой. Люди приходят услышать твой голос, а не посмотреть, как ты открываешь рот под запись. Запись они могут включить дома.

Я вообще за максимально живое исполнение. В идеале большой состав, настоящие музыканты, минимум плейбеков.

Для меня сцена – это живой момент, обмен энергией. Если этого нет, исчезает вся магия концерта.

«Мне интересно быть артистом нового типа»

– Кем вы видите себя сейчас?

- Мне интересно быть не просто певцом, а артистом нового типа. Тем, кто соединяет эстраду, оркестр, джазовую культуру и авторское высказывание. Вот это мне интересно строить.

Я не ухожу из дирижирования в артистизм – я собираю всё это в одну картину.

Фото предоставлено Юрием Ковешниковым. Фотограф: Игорь Шумилов